Роднина раскритиковала миф о «лучшем в мире» советском образовании и сравнила его с нынешней школой
Трехкратная олимпийская чемпионка в парном фигурном катании и депутат Госдумы Ирина Роднина высказалась о том, насколько оправдан популярный тезис о том, что советская система образования якобы была «самой лучшей в мире». По ее словам, многое в этом утверждении сильно преувеличено, особенно если говорить о гуманитарных дисциплинах и представлении о мировой истории.
По мнению Родниной, называть советское образование безусловно лучшим некорректно уже хотя бы потому, что оно никогда системно не сравнивалось с другими системами. Она признает, что в СССР действительно существовала сильная школа в области точных наук — математики, физики, инженерных дисциплин, — но при этом указывает на серьезные пробелы в гуманитарном блоке.
Особенно остро, по ее словам, это проявлялось в преподавании истории. Роднина подчеркивает, что в советской школе историческое образование было предельно идеологизированным и фрагментарным. Ученикам давали в первую очередь историю СССР и Коммунистической партии, а мировая история зачастую сводилась к краткому обзору отдельных эпох.
Она обращает внимание: древний мир и Средневековье в школьной программе проходили «вскользь», не формируя у школьников целостной картины глобальных процессов. Многие важнейшие события мировой истории, по ее словам, либо почти не затрагивались, либо поддавались жёсткой идеологической фильтрации.
Отдельно Роднина говорит о войнах XX века. Она задаётся вопросом: насколько выпускники советской школы действительно понимали ход и причины Первой мировой войны, расстановку сил, интересы держав и глобальные последствия конфликта? В ее оценке — знания по этой теме были весьма поверхностными.
Такая же ситуация, по словам Родниной, наблюдалась и в отношении Второй мировой войны как глобального события. Школьникам подробно рассказывали о Великой Отечественной войне — о периоде с 1941 по 1945 год на территории СССР, о подвиге народа, ключевых битвах и дате Победы. Но при этом общая картина мировой войны — кампании в Африке, роль различных государств, дипломатические игры, события в Азии и на Тихом океане — зачастую практически не освещалась.
Она подчеркивает: большинство советских школьников имели представление в основном о начале и завершении Второй мировой войны, плюс о ее советском фронте, но не о многополярности и глобальном характере конфликта. В результате формировалось фрагментарное знание, где центр мира — СССР, а все остальное — лишь фон.
Роднина признаёт, что подобный подход к преподаванию истории был логичен для той системы, в которой идеология играла ключевую роль. Однако с позиций сегодняшнего дня, когда общество ожидает от школы не только воспитания, но и реального расширения кругозора, такой формат образования сложно назвать полноценным.
Переходя к современности, Роднина рассуждает о том, как за последние десятилетия изменилось отношение к образованию в России. Она напоминает, что в 1990‑е годы значительная часть общества воспринимала образование как нечто второстепенное по сравнению с возможностью быстро заработать деньги. В моду тогда вошла идея успеха любой ценой, и далеко не всегда этот успех связывали с получением хорошего диплома или высоким уровнем знаний.
По мнению Родниной, именно этот период и стал моментом, когда система образования во многом потеряла статус безусловной ценности. Многие были уверены, что можно обойтись без серьёзного обучения, и государство долгое время не формировало устойчивый запрос на качественное знание как на стратегический ресурс.
Вместе с тем она отмечает: за последние годы ситуация заметно изменилась. Особенно это видно на примере молодежи. Сегодня, по ее словам, интерес к образованию среди молодых людей существенно вырос, в том числе за последние десять лет. Люди всё чаще понимают, что без компетенций и постоянного обучения сложно добиться стабильного и долгосрочного успеха.
Роднина акцентирует, что изменить образовательную систему «по щелчку» невозможно. Речь идет о гигантском механизме, в котором задействовано около шести миллионов человек — учителей, преподавателей, методистов, администраторов. Привести такое число специалистов к общим стандартам, к единому пониманию целей и методов — задача чрезвычайной сложности.
Она обращает внимание: образование — это не только уроки в школе. Оно включает огромный комплекс задач: разработку и обновление учебников, создание методических материалов, внедрение цифровых платформ, формирование новых образовательных стандартов. Каждый из этих процессов требует времени, профессиональной экспертизы и постоянной корректировки.
Отдельный аспект, на котором настаивает Роднина, — необходимость постоянного повышения квалификации учителей. По ее словам, образование сегодня меняется буквально на глазах: появляются новые технологии, меняется рынок труда, формируются новые профессии. Учитель, который не обновляет свои знания, быстро отстает и уже не может отвечать на запросы современного ученика.
Она подчеркивает, что далеко не в каждой профессии к человеку предъявляются такие высокие и непрерывные требования к обучению, как в педагогике. Для учителя непрерывное профессиональное развитие — не пожелание, а обязательное условие, если школа действительно хочет готовить детей к будущему, а не к прошлому.
Роднина также говорит об изменении отношения к образованию на уровне государства и общества в целом. По ее оценке, сегодня образование вошло в число ключевых приоритетов, в том числе и с финансовой точки зрения. Это выражается и в повышении статуса учителя, и в инвестициях в инфраструктуру школ и вузов, и в попытках модернизировать программы.
При этом она фактически предлагает отказаться от идеализации любой одной эпохи. Советскую школу, по её мнению, нельзя либо полностью демонизировать, либо безоговорочно возводить на пьедестал. Важно честно признавать и её сильные стороны — мощную подготовку в точных науках, требовательность, серьезный уровень базовой грамотности, — и слабые, вроде узости взгляда на мировую историю и привязки к партийной линии.
Современная же система, как следует из ее слов, сталкивается с другими вызовами: перегруженностью программ, разрывом между требованиями рынка труда и тем, чему учат в школе, неравенством в качестве образования между регионами. Но, в отличие от прошлого, сегодня есть возможность обсуждать эти проблемы открыто и пытаться искать гибкие решения, а не замыкаться в догмах.
Отдельно встает вопрос, который Роднина поднимает косвенно: что именно следует считать «качественным» образованием? Только ли умение решать интегралы и писать без ошибок, или способность анализировать информацию, понимать контекст мировых событий, критически мыслить и не поддаваться манипуляциям?
Ее критика преподавания истории в СССР фактически указывает на важность широты кругозора. Знание только своей национальной версии событий, без понимания международных процессов, лишает человека полноценной картины мира. В эпоху глобализации и информационных войн это особенно опасно: отсутствие знаний легко заменяется мифами и стереотипами.
В этом смысле обсуждение советского образования становится не ностальгическим спором, а поводом задать более принципиальный вопрос: какую школу мы хотим видеть сегодня и завтра? Школу, которая лишь передаёт набор фактов, нужных для экзаменов, или школу, которая учит думать, сопоставлять, задавать неудобные вопросы и искать на них аргументированные ответы?
Роднина фактически призывает отказаться от упрощенных оценок вроде «раньше было лучше, сейчас хуже» или наоборот. Она предлагает смотреть на образование как на живую, постоянно меняющуюся систему, в которой необходимо сохранять все лучшее из прошлого, но при этом не бояться исправлять ошибки и дополнять знание тем, чего раньше не хватало — прежде всего полноценной картиной мира и честным разговором об истории.
Такой подход, по сути, снимает иллюзию о «золотом веке» образования и переводит дискуссию в практическую плоскость: как сделать так, чтобы выпускник современной школы не только знал формулы и даты, но и ориентировался в мировых процессах лучше, чем это могли выпускники советской эпохи, о которых говорит Роднина, задавая свой резкий, но показательный вопрос: «Мы вообще изучали историю? Мы что-то знаем о Второй мировой войне как о мировой, а не только о Великой Отечественной?»